Выхода нет

В моём кабинете не было крыши, потому над головой пронзительно зияло безоблачное небо. А под небом лежал недостроенный мир. Я сидел за столом, покрытым плёнкой и ногтем чистил апельсин от кожуры. Тут же была Татьяна Васильевна.

— Ноль Ноль Девятьсот Шестьдесят Пять – сказала она мне с большой уверенностью.

В окне, где не было ни рамы, ни стёкол, таинственно шипел ветер.

— Тридцать девять на ноль целых восемь сотых – продолжила она.

— Минус два – возразила ей Василиса Терентьевна, что была тут же.

Вошел Серафимцев.

— Как нам быть? – спросил он, почесав в носу.

— Плюс восемь! – ответила ему Василиса Терентьевна.

— Так, как нам быть? – настаивал Серафимцев.

— Плюс восемь! – не уступала Василиса Терентьевна.

— Шшшшестнадцать – таинственно прошипела Татьяна Васильевна. – шшшестнадцать шшшестьсот шшшестдессссят.

Я встал, потянулся, звонко хрустнул костью, и вышел в коридор, засыпанный строительным мусором. Трындюк сидел в тачке, его пиджак был сер от песка и бетона.

— Отчетность два бэ – вкрадчиво говорил он Малопацу – дваэмдэфээс .

— Ретробонус, маржа – часто моргал глазами в ответ Малопац.

Антонина Петровна сидела на грубо сколоченном козле, болтала ногами в дырявых чулках и кричала в телефонную трубку:

— Ошиблись номером!

Потом резко бросала её вниз. Телефон снова звонил. Она вытягивала трубку за провод, снова кричала:

— Ошиблись номером!

И бросала трубку, как закидывают удочку.

Я начал было спускаться вниз, но на пути возник замызганный целлофан, свисающий серой преградой с потолка. К нему была приклеена скотчем бумажка, с надписью «Выхода нет». По ту сторону целлофана барабанил отбойный молоток. Я пошел обратно, мимо Антонины Петровны, Трындюка и Малопаца. Антонина Петровна также сидела на грубо сколоченном козле, а Трындюк сидел верхом на Малопаце. Малопац покорно на четвереньках кудато полз, пачкая штаны в пыли и бетоне.

— Форма три эм – настаивал Трындюк. – Торг двенадцать.

— Бюджетирование! – возражал Малопац, закусив удила.

— Ошиблись номером!

— Три? Три восемь пять? – доносилось из моего кабинета. – два два девятнадцать!

— Ошиблись номером!

— Накладная аэн ноль –ноль –ноль – триста –двадцать –шесть от пятого нольвосьмого.

— Ошиблись номером!

— Как нам быть?

Ошиблись номером!

— Плюс восемь!

— Ошиблись номером!

Снова застучал отбойный молоток, все умолкли и принялись чесать в носу. Я воспользовался этим, чтобы бежать к другой лестнице.

Мне навстречу пронесся ктото, с криком: «Реестры! Реестры!», разбрасывая какието бумажки. Я стремительно спускался по ступенькам, засыпанным битым кирпичом и уставшими рабочими. Меня влекла весна.

У самого выхода симпатичная заплаканная девушка просила у мобильного телефона:

— Сориентируйте меня… сориентируйте. Пожалуйста, сориентируйте меня… сориентируйте…

— Ошиблись номером! – сухо отвечал мобильник.

Я вышел на улицу, перемахнул через полосатую ленту заграждения и двинулся вдоль котлована, где в дождевой воде плавали окурки и апельсиновая кожура. Реальность окружила меня своей пылью и беспорядочностью. Над дорогой стояли бетонные скелеты недостроенных домов, а по дороге ездили каркасы недоделанных автомобилей. Гдето вдали забивали сваи.

Ко мне подошла личность, подмигнула и шепнула:

— Ессеиманихеи.

Я ничего не ответил.

Личность надвинулась на меня, дыша вареной свининой:

Ессеиманихеи!

Я всем своим видом изобразил свирепость. Личность, начала выкидывать коленца и напевать:

— Гоооовиндам ади пурушам!

При этом она заискивающе заглядывала в глаза и хватала меня за руку.

— Ошиблись номером! – выкрикнул я, высвобождаясь от цепкой личности.

— Ессеиманихеи… – обиженно сказала личность и растворилась.

Я обошел двух строителей и прораба, что обедали салом, яйцом и луком, под стрелой башенного крана и нырнул к своей недостройке.

Дома хорошо, дома жена. Она сидела на диване, покрытом пленкой, измеряла температуру под мышкой. Об её ноги тёрлась кошка. А на кухне уютно варилось свиное копыто, над ним вились мошки.

— Плюс восемь? – спросил я.

— Гастрит Колит Панкреатит! – ответила она.

Работал телевизор, в нём сидели две личности и спорили.

— Армия! Государство! – говорила первая, и роняла на грудь слезу.

— Ессеиманихеи – говорила вторая, и дышала на первую вареной свининой.

Я очень расстроился и снова вышел на улицу. На улице дул ветер, поднимая пыль. Пыль осела в моём носу и я чихнул. И двое рабочих с прорабом чихали, что сидели под стрелой башенного крана и обедали салом, яйцом и луком. Я преодолел гору из гипсокартона и побежал к окраине города. Гдето вдали забивали сваи. Мимо пронесся ктото, с криком: «Пиастры! Пиастры!», разбрасывая какието монеты. Я не остановился. На самом краю города стоял милиционер, и чистил ногтем апельсин. Одет он был по всей форме: в фуражку. Но вот вместо сапог у него были, кажется, свиные копыта.

— Нельзя! – сказал мне милиционер – Нельзя.

Я принялся выкидывать коленца и напевать:

— Гооовиндам ади пурушам…

— Нельзя! – отозвался милиционер, хитро прищурился, погрозил мне пальцем, а после указал им на плакат. На нём было написано: «Выхода нет».

Я заплакал и пошел обратно. Не строго обратно, а куда ноги принесут. Ноги принесли меня к отцу, он сидел за большим дубовым столом и пил водку жестяной кружкой.

— Как нам быть? – спросил я жалобно.

— Жизнь такая штука… — ответил отец сочувственно и залпом выпил.

— Гастрит Колит Панкреатит – предположил я.

— Жизнь такая штука – отозвался отец, булькая большой бутылкой.

Он налил и мне.

— Нельзя – отказался я.

— Жизнь такая штука… — вздохнул отец и снова залпом выпил.

На другом конце его дубового стола стоял маленький телевизор, в нём сидели две личности и спорили.

— Армия! Государство! – сказала первая, сверкая глазами навыкате.

— Бюджетирование! – сказала вторая, закусив удила.

Я заплакал сильнее и пошел домой. На улице, среди недостроенных домов бушевала природа. Двое рабочих и прораб спали под стрелой башенного крана. У них изо рта пахло салом, яйцом и луком. Я вернулся домой, жена все так же сидела на диване, покрытом пленкой, и измеряла температуру под кошкой. Об её ноги тёрлась мышка. А на кухне большими пузырями закипало свиное рыло, над ним вились мошки.

— Жизнь такая штука… – сказал я.

— Артрит Гайморит Менингит! – отозвалась она. Я сел рядом с ней на диван, покрытый плёнкой. По моим щекам попрежнему текли слезы. Я подобрал с пола телефон.

— Ошиблись номером! – недовольно сказала мне трубка.

— Сориентируйте меня… — сказал я, всхлипывая – сориентируйте…

В моем доме не было крыши, потому над головой пронзительно зияло безобразное небо. А под ним лежал недоделанный мир.

Кирилл Кладенец
Кирилл Кладенец
Раздели боль:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.