Амнистия

— Ты свободен — сказал тюремщик, в очередной раз, войдя в камеру.

Узник непонимающе моргал. Он ожидал очередных насмешек, тумаков и миску мутной похлебки. Но никак не свободы.

— Амнистия — добавил тюремщик — Он тебя простил.

Узник разлепил губы, которые казалось, ссохлись от долгих лет молчания, пошевелил во рту языком.

— Так я могу идти? — спросил он.

— Можешь. Только сначала он велел доставить тебя к нему. У него к тебе разговор.

Узник послушно последовал за тюремщиком. Они поднимались по крутой лестнице вверх. Ноги узника отвыкли от ходьбы и с трудом сгибались в коленях. Тюремщик постоянно подхватывал его под локоть, чтобы тот не свалился вниз. Когда они подошли к выходу, тюремщик вытащил откуда-то грязную тряпицу и накинул узнику глаза.

— А то ослепнешь с непривычки — объяснил он, завязывая узел на затылке.

Потом открылась дверь. Дневной свет ослепил его даже сквозь повязку, по щекам потекли слезы. Узник впитывал в себя звуки и запахи, свалившиеся на него. Он впервые за многие годы чувствовал. Запах рыбы, пряностей, мокрой земли, дегтя. Звуки ругани, смеха, топот копыт, скрип плохо смазанных колес и конечно множество звонких ударов молотов о наковальни. Эти удары напоминали узнику о чем-то, но он не мог вспомнить о чём.

Они долго шли под аккомпанемент стука, звона и цокота. Но потом его провожатый остановился и постучал в дверь. Та недовольно заскрипела и открылась. Они вошли в парадную, гулко застучали ногами по плитке. Потом была еще лестница, еще какие-то двери, пока тюремщик не сказал:

— Пришли.

И снял с узника повязку. Тот утер слезы и проморгался. Он был в комнате с большим столом. Стол ломился от различных яств. За столом сидел он. Тот, кто некогда бросил его в тюрьму. Патриций.

Время не пощадило его. Он был стар. Кожа в морщинах, на руках коричневые пятна. Борода пепельно-белоснежная. Они с Узником были очень похожи, хоть последний был изломан и истощен. Тот же орлиный нос, те же тонкие капризные губы. Только борода у узника свисала лохмотьями, плавно переходя в бесформенную серую хламиду, что многие годы служила ему одеждой. И конечно разными были их взгляды. Патриций блестел умными злыми глазами. Узник испуганно моргал и отводил мутный взор.

— Угощайся — сказал Патриций, сделав неопределённый жест. Узник жадно накинулся на еду. Патриций же задумчиво крутил в руке кубок с вином.

— Я долго думал о том, что произошло — сказал он, не сводя глаз с кубка. — И потом решил тебя простить.

Узник перестал чавкать и вытер жирные руки о свою грязную хламиду.

— Я понял, что тут нет твоей вины — продолжал Патриций. – Возможно, обстоятельства были таковы, что ты не мог поступить иначе. Так ведь?

— Господин, прости — ответил узник — но я так долго сидел взаперти, что забыл, что было до этого. Я не помню, как я туда попал и за что. Я даже не помню кто ты, хоть мне знакомо твое лицо.

Патриций снял с пояса ножны и протянул узнику через стол. Узник растерянно взял их в руки, покрутил и вытащил из них кинжал. Кинжал был необычной формы и украшен звериным орнаментом.

— Помнишь его? — спросил Патриций, упершись кулаками в стол и испытующе смотря на Узника.

В голове Узника застучали кузнечные молоты, которые он слышал по пути сюда. Он моргнул и увидел себя совсем молодого и так же стучащего по наковальне.

— Это я… я его выковал.

— Верно. Помнишь, для чего ты это сделал?

— Я… я был подмастерьем. Это был мой экзамен. Я помню… Меня сделали мастером, а кинжал этот мы подарили… не помню кому. Кому-то важному.

— Так и есть. Я нашел его много лет спустя и выкупил за большие деньги. Дай его сюда…

Узник осторожно протянул кинжал Патрицию. Тот взял его, провел пальцами по выпуклому орнаменту на рукоятке.

— В самом деле, довольно грубая поделка. Рисунок примитивный, клинок не сбалансирован. Ты его скопировал с образца, который нашли некогда в старом кургане. И конечно не смог повторить его в полной мере.

— Но я… я же учился.

— Да. И было в нем, что то такое, что понравилось мастерам. При всей неказистости была в этой поделке какая-то искра. В тебе увидели потенциал, сделали тебе аванс. И что потом?

— Не помню…

— Врешь!

Патриций с силой вонзил кинжал в стол.

— Ты помнишь! Помнишь свои безыскусные поделки!

— Они… они нравились людям…

— Каким людям? Захудалым рыцарям, у которых не было денег на хорошие клинки? Бюргерам, которые не видят разницы между мечом и кочергой?

— Но и мастера хвалили меня…

— Они все еще надеялись, что ты найдешь себя. Нащупаешь нечто свое, раздуешь из той искорки огонь.

— Но не всем же быть лучшими… Я завел семью, работал. Все как у людей.

— Опять врешь. Тщеславие снедало тебя. Ты видел себя кем-то большим и значимым. Кем-то великим. Ты искренне считал свои поделки почти шедеврами, просто недооцененными людьми. И продолжал их ковать, не пытаясь сделать над собой какое-то усилие, стать лучше. И так продолжалось очень долго. Помнишь сколько?

— Нет… не помню. Все слилось в единый клубок

— 10 лет! 10 лет ты занимался ерундой. Но однажды за все приходится платить. Помнишь тот день?

Узник вздохнул, плечи его поникли еще больше. Он словно пытался исчезнуть, раствориться в комнате.

— В твою кузницу зашел необычный покупатель. Мастер оружия. Легендарный герой, что отправился совершать подвиг за море. Ему нужен был хороший меч. Оружие ему под стать. И ты дал ему несколько своих поделок. Ты искренне считал их шедеврами. А он рассмеялся. И сказал, что давно не играет в детские игрушки. А серьезного оружия тут нет. И ушел. А ты стоял, оплеванный и униженный. Ты, считающий себя одним из лучших.

— А потом пришла стража и арестовала меня… и я так и не понял за что — закончил Узник рассказ Патриция.

— Если бы все было так просто — устало продолжил Патриций. — Ты в тот момент умер. Тебя не стало. Но в этот момент родился я. Я стоял посреди кузницы и был очень зол. Я понял, что ничего не знаю. Ничего не умею. Что мне еще много лет нужно учиться, чтобы хотя бы приблизиться к истинному мастерству. И я пошел на это. Я закрыл кузницу, оставил дом и семью, отправился в дальний путь. Я побывал во многих городах и странах. Я неустанно учился кузнечному мастерству у разных мастеров. Много лет я учился, совершенствовался, превосходил себя. И когда понял, что научился всему, то вернулся сюда. А меня, вернее тебя, тут уже забыли. Жена вышла за другого, кузницу отдали новому мастеру. Мне пришлось начинать все заново. Я снова стал подмастерьем. Представляешь, сколько насмешек мне пришлось стерпеть? Сколько плевков в лицо и душу… Где это видано — подмастерье в сорок лет? А как издевались надо мной молодые подмастерья. Бывало и били. Все в этом городе смеялись и тыкали в меня пальцем, даже малые дети и нищие. Но я все это терпел. Я знал, что однажды добьюсь своего. А потом я выковал Его. Мой Меч. Подойди, глянь в окно. Отсюда на него прекрасный вид.

Узник, спотыкаясь, подошел к открытому окну, выглянул и тут же зажмурился от слепящего света. Когда глаза привыкли, он увидел рыночную площадь в центре города, где он некогда жил. Все было, как и прежде. Кроме одной детали, именно она его ослепила поначалу. Посреди площади возвышался массивный камень. А из него торчал меч, отражая солнечные лучи. Он искрился, переливался всеми цветами радуги. Даже издалека было видно, что его форма совершенна, лезвие идеально остро.

— Это… это великолепно! Это лучший меч, который мне только доводилось видеть — восхищенно выдохнул Узник.

— И не только тебе. Многие сюда приходили, но никто не смог с ним совладать. Даже тот мастер оружия, что унизил нас. И тогда старые мастера решили, что этот Меч выкован для героя, который еще не родился. Который в будущем спасет наш мир от какой-то страшной беды. И поместили мой Меч в камень. И только тот, кому он под стать, истинный герой, сможет вытащить его оттуда.

Патриций отхлебнул из кубка и продолжил:

— Дела мои после этого пошли в гору. Я возглавил гильдию, разбогател, стал Патрицием. Но прошлое не отпускало. Я не мог простить тебя.

— Почему?

— Но я мог бы добиться этого и раньше. Если бы ты не занимался ерундой 10 лет. Если бы ты сразу взялся за ум! Теперь ты понимаешь, за что я тебя наказал? Не за то, что ты что-то сделал. А за то, что ты ничего не сделал! Ничего! За десять лет ты не смог превзойти вот эту безделушку! — Патриций в гневе тряс кинжалом над головой.

Все же вышло так, как ты хотел…

— Да зачем мне это все в старости? Я не чувствую вкуса этого вина и пищи. Я бессилен с женщинами. И главное я уже не могу ничего ковать. Я стар, слаб и одинок. Ты! Ты украл моё время! Если бы я добился этого всего лет на 15-20 раньше… Если бы…

Патриций обессиленно опустился на стул. Его глаза больше не блестели. Он стал почти точной копией Узника.

— Но если бы не было того унижения от мастера оружия, не было бы и тебя. Это был бы кто-то другой. Не ты.

— Да — согласился Патриций — поэтому я и решил простить тебя. Глупо все это. Прости меня. Давай обнимемся и разойдемся каждый в свое время.

Патриций встал из-за стола, Узник тоже направился к нему. Они обнялись. Оба старика плакали. Потом Узник вздрогнул и начал медленно оседать. Из его спины торчал кинжал. Его первая работа. Экзамен на звание мастера. Узник упал лицом вниз и рассыпался в прах, кинжал гулко звякнул о каменный пол. Патриций тяжело заковылял к столу.

— Прах к праху — бормотал он — прах к праху…

Второй старик взял со стола кубок и одним глотком допил вино, после чего пошатнулся, упал навзничь и тоже рассыпался в прах. На полу остался лежать кинжал странной формы со звериным орнаментом. А за окном, на площади в закатных лучах багрово поблескивал Меч и ждал своего героя.

Кирилл Кладенец
Кирилл Кладенец
Раздели боль:

Добавить комментарий